Перевести страницу

Статьи

Роза Люксембург Профессиональные союзы, товарищества и политическая демократия

Мы видели, что социализм Бернштейна сводится к плану допустить рабочих к участию в общественном богатстве, превратить бедных в богатых. Каким же образом это должно быть выполнено? В своих статьях «Проблемы социализма» в «Новом времени» Бернштейн ограничивается только едва понятными намеками, но в своей книге он дает уже полный ответ на этот вопрос: его социализм должен быть осуществлен двумя путями: посредством профессиональных союзов, или, как Бернштейн называет это, посредством экономической демократии, и путем товариществ. С помощью первого средства он надеется захватить в свои руки промышленную, с помощью второго — торговую прибыль.

Что касается товариществ, и прежде всего производительных товариществ, то по своим внутренним свойствам они являются в капиталистическом хозяйстве каким-то двуполым существом: в небольших размерах социализированное производство при капиталистическом обмене. Но в капиталистическом хозяйстве обмен господствует над производством и, под влиянием конкуренции, делает ничем пе сдерживаемую эксплуатацию, т. е. полнейшее подчинение производственного процесса интересам капитала, условием существования предприятий. Практически же это выражается в необходимости насколько возможно усилить интенсивность труда, сократить пли увеличить его, смотря по состоянию рынка, привлечь или выбросить на улицу рабочую силу, опять-таки в зависимости от требований рынка, одним словом, пустить в ход все приемы, делающие капиталистическое предприятие способным к конкуренции.

В силу этого рабочие, объединенные в производительное товарищество, должны подчиняться полной самых острых противоречий необходимости: они должны применять к самим себе режим абсолютизма со всем, что с ним связано, и сами разыгрывать по отношению к самим же себе роль капиталистического предпринимателя. Эти противоречия ведут производительные товарищества к гибели, так как они или превращаются в капиталистические предприятия, или, если пересиливают интересы рабочих, совершенно распадаются. Констатируя сам такого рода факты, Бернштейн, однако, не понимает их и вместе с г-жой Поттер-Вебб видит причину гибели производительных товариществ в недостатке «дисциплины». То, что здесь поверхностно и неосновательно названо дисциплиной, есть не что иное, как естественный и неограниченный режим капитала, который, конечно, не могут проводить по отношению к себе сами рабочие.

Отсюда следует, что производительные товарищества могут обеспечить себе существование в капиталистическом хозяйстве только в том случае, если им удастся каким-нибудь обходным путем уничтожить скрывающееся в них противоречие между способом производства и обмена, искусственно освободившись от подчинения законам свободной конкуренции. И это возможно только в том случае, если они с самого начала обеспечат себе рынок сбыта, прочный круг потребителей. Средством для этого служат потребительные союзы. Только в этом, а не в различии между товариществами, покупающими и продающими, или как там их еще называет Онненгейм, кроется рассматриваемый Бернштейном секрет, что самостоятельные производительные товарищества погибают, и только потребительные союзы способны обеспечить им существование.

Но если, таким образом, условия существования производительных товариществ связаны в современном обществе с условиями существования потребительных союзов, то отсюда следует и дальнейший вывод, что производительные товарищества в лучшем случае могут расчитывать лишь на небольшой местный сбыт и на производство немногих продуктов непосредственного потребления, преимущественно продовольствия. Все наиболее важные отрасли капиталистического производства, как текстильная, угольная, металлическая и нефтяная промышленность, а также машиностроение, паровозо- и кораблестроение исключаются с самого начала из сферы действия потребительных, а следовательно, и производительных товариществ. Итак, производительные товарищества, помимо своего двойственного характера, уже по одному тому не могут иметь характера общей социальной реформы, что их всеобщее осуществление предполагает прежде всего уничтожение мирового рынка и распадение существующего мирового хозяйства на небольшие местные группы для производства и обмена; а это по существу есть возвращение крупнокапиталистического хозяйства к средневековому товарному хозяйству.

Но и в пределах возможного осуществления на почве современного общества производительные товарищества неизбежно являются простыми придатками потребительных союзов, которые, таким образом, выступают на первый план в качестве главных носителей предполагаемой социалистической реформы. Но в таком случае вся социалистическая реформа при посредстве товариществ превращается из борьбы против главной основы капиталистического хозяйства — производительного капитала — в борьбу с торговым капиталом, и притом с мелкоторговым и посредническим капиталом, т. е. исключительно с мелкими ответвлениями капиталистического ствола.

Что касается профессиональных союзов, которые, по мнению Бернштейна, должны также служить средством против эксплуатации со стороны производительного капитала, то мы уже выше показали, что они не способны обеспечить рабочим влияние на процесс производства ни в отношении размеров последнего, ни в отношении технических приемов.

Что же касается чисто экономической стороны, или, говоря словами Бернштейна, «борьбы нормы заработной платы с нормой прибыли», то и здесь эта борьба, как мы уже имели случай показать, ведется не в безвоздушном простраистве, а в определенных рамках закона заработной платы, так что она может не уничтожить, а лишь осуществить названный закон. Это становится ясным, если рассмотреть тот же предмет с другой стороны, и задать себе вопрос, каковы собственно функции профессиональных союзов.

Профессиональные союзы, играющие, по мнению Бернштейна, роль наступающей стороны в освободительной борьбе рабочего класса с индустриальной нормой прибыли, которую они постепенно должны растворить в норме заработной платы, эти-то именно союзы и не в состоянии вести экономическую наступательную политику против прибыли. Ведь они не что иное, как организованная защита рабочей силы против пападений со стороны прибыли, защита рабочего класса против тенденции угнетения капиталистического хозяйства. Это объясняется двумя причинами.

Во-первых, задача профессиональных союзов — влиять при помощи своей организации на положение рынка рабочей силы; но благодаря процессу пролетаризации средних слоев, которые постоянно доставляют на рынок труда новый товар, эта организация постоянно терпит поражение. Во-вторых, профессиональные союзы ставят себе целью улучшить положение рабочего класса, увеличить его долю обществеппого богатства. Но эта доля в силу увеличивающейся производительности труда постоянно понижается с неизбежностью явления природы. Чтобы убедиться в этом, вовсе не нужно быть марксистом, достаточно лишь хоть раз подержать в руках сочинение Родбертуса «К освещению социального вопроса».

Итак, профессиональная борьба в двух своих главных экономических функциях превращается в силу объективных условий капиталистического хозяйства в своего рода сизифов труд. Конечно, этот сизифов труд необходим, если только рабочий хочет добиться установления заработной платы, соответствующей данному положению рынка, если только должен получить осуществление капиталистический закон заработной платы, если должно быть парализовано или, вернее, ослаблено влияние тенденции подавления экономического развития. Но превращение профессиональных союзов в средство постепенного понижения прибыли в пользу повышения заработной платы должно иметь, в качестве социальной предпосылки, прежде всего, прекращение пролетаризации средних слоев и развития производительности труда, т. е. в обоих случаях предполагает обратное возвращение к периоду, предшествовавшему крупнокапиталистическому хозяйству, точно так же, как это предполагает и установление хозяйственного уклада, основанного на потребительных союзах.

Таким образом, оба бернштейновские средства социалистической реформы — товарищества и профессиональные организации — оказываются совершенно неспособными преобразовать капиталистический способ производства. В сущности, Бернштейн сам смутно сознает это, рассматривая их только как средство урвать сколько-нибудь из капиталистической прибыли и обогатить таким способом рабочий класс. Но в таком случае он отказывается от борьбы с капиталистическим производством и направляет социал-демократическое движение против капиталистического распределения. Бернштейн не раз формулирует свой социализм как стремление к «справедливому», к «более справедливому» и даже к «еще более справедливому» («Вперед», 26-го марта 1899 г.) распределению.

Конечно, первым толчком к участию в социал-демократическом движении, по крайней мере у народных масс, служит «несправедливое» распределение, господствующее при капиталистическом строе. Борясь за обобществление всего хозяйства в целом, социал-демократия борется вместе с тем, понятно, и за «справедливое» распределение общественного богатства. Но благодаря открытию Маркса, что данное распределение есть только естественное следствие данного способа производства, борьба ее направлена не против распределения в рамках капиталистического производства, а на уничтожение самого товарного производства. Одним словом, социал-демократия стремится осуществить социалистическое распределение путем устранения капиталистического способа производства, тогда как Бернштейн стремится к совершенно обратному: он хочет устранить капиталистическое распределение, надеясь таким путем постепенно осуществить социалистический способ производства.

Но чем обосновать в данном случае социалистическую реформу Бернштейпа? Определенными тенденциями капиталистического производства? Отнюдь нет. Во-первых, он сам отрицает эти тенденции, а во-вторых, желаемое преобразование производства представляется ему, согласно вышеизложенному, не причиной, а следствием распределения. Следовательно, обоснование его социализма не может быть экономическим. Принимая средства социализма за его цель и наоборот, а вместе с тем переместив и все экономические отношения, он не может дать своей программе материалистического обоснования, а вынужден прибегнуть к идеалистическому.

«К чему выводить социализм из экономической необходимости?» — слышим мы его вопрос. «К чему принимать ум, правосознание и волю человека?» («Вперед», 26-го марта 1899 г.). Следовательно, бернштейновское более справедливое распределение должно быть осуществлено в силу свободной, не зависящей от экономической необходимости, воли человека, или, точнее, поскольку сама воля является только орудием,— в силу сознания справедливости, в силу идеи справедливости.

Итак, мы преблагополучно пришли к принципу справедливости — этому старому заезженному скакуну, которым пользовались в течение целых тысячелетий,— за недостатком других более надежных исторических средств передвижения,— все усовершенствователи мира. Мы пришли к этому тощему Россинанту, на котором все Дон-Кихоты, известные истории, выезжали в великий мир реформ для того только, чтобы вернуться домой с синяками под глазами.

Отношение между бедным и богатым, как общественная основа социализма, «принцип» товарищества, как его содержание, «более справедливое» распределение, как его цель, и, наконец, идея справедливости, как его единственное историческое оправдание,— насколько, однако, больше силы, духовной красоты и блеска проявил более 50 лет тому назад Вейтлинг, выступая представителем такого социализма! И притом этому гениальному портному еще не был известен научный социализм. Но если теперь, спустя полстолетия, вся его теория, растерзанная на мелкие клочки Марксом и Энгельсом, снова сшивается и преподносится в качестве последнего слова науки пролетариату, то и для этого, конечно, нужен портной... но не обязательно гениальный.

Как профессиональные союзы и товарищества являются экономической опорой для теории ревизионизма, так постоянно усиливающееся развитие демократий является ее важнейшей политической предпосылкой. Все реакционные вылазки настоящего времени для ревизионизма только «судороги», по его мнению, случайные и преходящие, с которыми не приходится считаться при установлении общего направления борьбы рабочего класса.

Бернштейн, например, рассматривает демократию как необходимую ступень в развитии современного общества; даже больше, для него совершенно так же, как для буржуазного теоретика либерализма, демократия составляет великий основной закон общественного развития вообще, и осуществлению этого закона должны содействовать все активные силы политической жизни. Но высказанный в такой абсолютной форме, этот взгляд в корне ошибочен и представляет собою не что иное, как поверхностное мелкобуржуазное возведение в шаблон результатов очень маленького периода развития буржуазии, периода последних 25—30 лет. Знакомясь ближе с развитием демократии в истории и с политической историей капитализма, приходишь к совершенно другому выводу.

Что касается демократии, то мы встречаем ее в самых различных общественных формациях: в первобытных коммунистических обществах, в античных рабовладельческих государствах и в городских средневековых общинах. Равным образом мы встречаем абсолютизм и Конституционную монархию при самых разнообразных экономических комбинациях. С другой стороны, капитализм в самом начале своего развития — в форме товарного производства — создает в городских коммупах чисто демократическое устройство; позднее, в своей более развитой форме — мануфактурной, он находит себе соответствующую политическую форму в абсолютной монархии. Наконец, в качестве вполне развитого индустриального хозяйства он создает во Франции попеременно демократическую республику (1793), абсолютную монархию Наполеона I, аристократическую монархию периода реставрации (1815—1830), буржуазно-конституционную мопархию Луи-Филиппа, затем снова демократическую республику, снова монархию Наполеона III и, наконец, в третий раз республику.

В Германии единственное действительно демократическое учреждение — всеобщее избирательное право — является не завоеванием буржуазного либерализма, а средством политической спайки отдельных мелких государств и только в этом отношении имеет значение для развития немецкой буржуазии, которая вообще вполне удовлетворяется полуфеодальной конституционной монархией. В России капитализм в течение длительного времени процветал и при восточном самодержавии, причем буржуазия не обнаруживала никаких стремлений к демократии. В Австрии всеобщее избирательное право сыграло в значительной степени роль спасательного пояса для распадающейся монархии. Наконец, в Бельгии демократическое завоевание рабочего движения — всеобщее избирательное право — находится в песомнепной связи со слабостью милитаризма, следовательно, с особым географическим и политическим положением Бельгии; да и прежде всего это «кусок демократии», завоеванный не буржуазией, а против буржуазии.

Таким образом, непрерывный подъем демократии, который нашему ревизионизму и буржуазному либерализму представляется великим основным законом человеческой или по меньшей мере современной истории, оказывается при ближайшем рассмотрении призраком. Между капиталистическим развитием и демократией невозможно установить никакой внутренней абсолютной связи. Политическая форма является всякий раз результатом всей суммы политических впутренних и внешних факторов, вмещая в свои границы всю политическую шкалу от абсолютной монархии до демократической республики включительно.

Если таким образом мы, отказавшись от общего исторического закона развития демократии даже в рамках современного общества, обратимся только к современной фазе буржуазной истории, то и здесь, в политическом положении, мы встречаемся с факторами, ведущими не к осуществлению схемы Бернштейна, а скорее, наоборот, к отказу со стороны буржуазного общества от всех достигнутых до сих пор завоеваний.

С одной стороны,— что очень важно,— демократические учреждения в значительной степе ни уже сыграли свою роль в развитии буржуазного общества. В той мере, в какой они нужны были для слияния отдельных мелких и возникновения современных больших государств «(Германия, Италия), экономическое развитие привело к внутреннему органическому срастанию.

То же самое нужно сказать и о превращении полу-или вполне феодальной политико-административной государственной машины в капиталистический механизм. Это превращение, исторически неразрывно связанное с демократией, также подвинулось настолько далеко, что чисто демократические учреждения государственного строя — всеобщее избирательное право, республиканская форма правления — могли бы исчезнуть без всякой опасности, а администрация, финансы, военное дело и т. д. вернулись бы к домартовским формам.

Если в этом отношении либерализм сделался совершенно лишним для буржуазного общества, то, с другой стороны, он во многих отношениях обратился для него прямо в помеху. Следует при этом иметь в виду два фактора, господствующих над всей политической жизпью современных государств: мировую политику и рабочее движение; оба они представляют только различные стороны современной фазы капиталистического развития.

Развитие мирового хозяйства, обострение и общий характер конкуренции на мировом рынке сделали милитаризм и маринизм, как орудия мировой политики, главными моментами как внешней, так и внутренней жизни всех больших государств. Но если мировая политика и милитаризм имеют в настоящее время восходящую тенденцию, то буржуазная демократия должна совершать движение по липни нисходящей. В Германии эра крупных вооружений, начавшаяся в 1893 г., и положенное в Киао-Чао начало мировой политики стоили буржуазной демократии двух жертв: распада либерализма и превращения центра из оппозиционной партии в правительственную. Недавние выборы в рейхстаг (1907), проходившие под знаком колониальной политики, были одновременно историческими похоронами германского либерализма.

И если внешняя политика толкает буржуазию в объятия реакции, то в неменьшей степени внутренняя политика влияет на стремления рабочего класса. Бернштейн сам подтверждает это, делая социал-демократические «страшные сказки», т. е. социалистические стремления рабочего класса, ответственными за измену своему знамени либеральной буржуазии. Поэтому он советует пролетариату оставить мысль о социалистической конечной цели, чтобы снова выманить из мышиной норки реакции перепуганный насмерть либерализм. Но, считая уничтожение социалистического рабочего движения жизненным условием и социальной предпосылкой существования буржуазной демократии, Бернштейн сам очень ясно показывает этим, что эта демократия в такой же мере противоречит внутренней тенденций развития современного общества, в какой социалистическое рабочее движение есть прямой ее продукт.

Но этим он доказывает и еще кое-что. Ставя главным условием воскрешения буржуазной демократий отречение рабочего класса от социалистической конечной цели, он этим самым указывает, сколь мало буржуазная демократия может служить необходимой предпосылкой и условием социалистического движения и социалистической победы. Тут рассуждения Бернштейна образуют порочный круг, в котором вывод «пожирает» первую посылку.

Выход из этого круга очень простой: тот факт, что буржуазный либерализм скончался от страха перед развивающимся рабочим движением и его конечными целями, доказывает только, что именно теперь единственной опорой демократии является и может быть только социалистическое рабочее движение и что не судьбы социалистического движения зависят от буржуазной демократии, а, наоборот, участь демократического развития зависит всецело от социалистического движения; далее, что жизнеспособность демократии будет возрастать не по мере того, как рабочий класс будет отказываться от борьбы за свое освобождение, а, наоборот, по мере того, как социалистическое движение сделается достаточно сильным, чтобы бороться против реакционных последствий мировой политики и буржуазной измены. Кто желает усиления демократии, тот должен желать не ослабления, а усиления социалистического движения, и отказ от социалистических стремлений означает отказ от рабочего движения и демократии.

Судьбы демократии связаны, как мы видели, с судьбами рабочего движения. Но разве развитие демократии, даже в лучшем случае, делает излишней или невозможной пролетарскую революцию в смысле захвата государственной власти, завоевания политической власти?

Бернштейн решает этот вопрос путем тщательного взвешивания хороших и дурных сторон законодательных реформ и революции; он производит эту операцию с приятностью, напоминающей развешивание корицы и перца в потребительской лавочке. В законном ходе развития он видит действие разума, в революционном — действие чувства; на реформаторскую работу он смотрит как на медленный, на революционную же — как на быстрый метод исторического прогресса; в законодательстве он видит планомерную работу, в перевороте — грубую силу.

Старая история! Мелкобуржуазный реформатор всегда видит во всем «хорошую» и «дурную» сторону, отовсюду он берет понемножку. Но ведь столь же старая история, что действительный ход вещей нимало не считается с этими мелкобуржуазными комбинациями и что тщательно собранная кучка «хороших сторон» от всего, что есть на свете, разлетается в прах от одного щелчка. В действительности мы видим, что в истории законодательная реформа и революция обусловливаются более глубокими причинами, нежели достоинства или недостатки того или другого метода.

В истории буржуазного общества законодательные реформы служили для постепенного усиления развивающегося класса до тех пор, пока последний не почувствовал себя достаточно созревшим для захвата политической власти и уничтожения всей существующей правовой системы с тем, чтобы построить новую. С Бернштейном, который громит теорию захвата политической власти, как бланкистскую теорию насилия, случилась неприятность: то, что в течение столетий было осью и движущей силой человеческой истории, он принял за простую бланкистскую ошибку. С тех пор, как существует классовое общество и классовая борьба составляет главное содержание его истории, завоевание политической власти всегда было целью всех поднимающихся классов и являлось исходным и конечным пунктом всякого исторического периода. Это мы наблюдаем и в продолжительной борьбе крестьянства с денежным капиталом и патрициями в древнем Риме, и в борьбе патрициев с епископами, и в борьбе ремесленников с патрициями в средневековых городах, и в борьбе буржуазии с феодализмом в новое время.

Итак, законодательная реформа и революция не есть различные методы исторического прогресса, которые можно по желанию выбрать в буфете истории наподобие горячих или холодных сосисок; это — различные моменты в развитии классового общества, которые в такой же мере обусловливают и дополняют или же исключают друг друга, как, например, Южный и Северный полюс или как буржуазия и пролетариат.

То или иное установленное законом государственное устройство есть лишь продукт революции. В то время как революция является политически созидательным актом классовой истории, законодательство есть поддержание политического существования общества. Законодательная реформаторская деятельность не обладает собственной независимой от революции движущей силой; и в каждую историческую эпоху она продолжает свое движение в том направлении и до тех пор, в каком и пока действует толчок, полученный ею в последнем перевороте, или, конкретнее, в рамках созданной переворотом общественной формы. Именно в этом сущность вопроса.

Совершенно ошибочно и антиисторично представлять себе законодательные реформы как длительную революцию, а революцию — как конденсированную реформу. Социальный переворот и законодательная реформа представляют моменты, различные не по длительности, а по существу. Вся тайна исторических переворотов, совершаемых политической властью, и заключается именно в превращении простых количественных изменений в новое качество, в переходе одного исторического периода, т. е. одного общественного порядка,— в другой.

Итак, кто высказывается за закоппый путь реформ вместо и в противоположность завоеванию политической власти и общественному перевороту, тот выбирает на самом деле не более спокойный, не более надежный и медленный путь к той же цели, а совершенно другую цель, именно — вместо осуществления нового общественного порядка только незначительные изменения в старом. Таким образом, политические взгляды ревизионизма приводят к тому же выводу, что и его экономическая теория: по существу, он преследует не осуществление социалистического строя, а только преобразование капиталистического, он добивается уничтожения не системы найма, а лишь большей или меньшей эксплуатации, одним словом, он стремится к уничтожению только наростов капитализма но не самого капитализма.

Но, может быть, вышеупомянутые положения относительно функций законодательной реформы и революции справедливы только в отношении той классовой борьбы, которая велась до настоящего времени? Быть может, с настоящего момента, благодаря усовершенствованию буржуазной правовой системы, законодательная реформа призвана также перевести общество из одной исторической фазы в другую, а теория захвата политической власти пролетариатом превратилась «в бессодержательную фразу», как утверждает Бернштейн на стр. 183 своей книги?

Но мы наблюдаем совершенно обратное явление. Чем отличается современное буржуазное общество от классовых обществ античного мира и средних веков? Тем именно, что классовое господство опирается в настоящее время не на «прочно приобретенные права», а на фактические экономические отношения, и что система найма представляет собою не правовое, а чисто экономическое отношение. Во всей нашей правовой системе не найдется ни одной выраженной в законе формулы современного классового господства. И если имеются ее следы вроде, например, устава о прислуге, то это не больше, как пережиток феодальных отношений.

Но как же можно постепенно уничтожить «законным путем» наемное рабство, если оно совершенно не выражено в законах? Бернштейн, собирающийся приняться за законодательно-реформаторскую работу, надеясь таким путем покончить с капитализмом, попадает в положение того русского городового у Успенского, который рассказывает свое приключение: «Живо хватаю я его за шиворот. И что же? Негодяй и шиворота не имеет!»... Вот где собака зарыта.

«Все доныне существовавшие общества основывались, как мы видели, на антагонизме между классами угнетающими и угнетенными» («Коммунистический Манифест», стр. 17). Но в предшествующие фазисы современного общества это противоречие выражалось в определенных правовых отношениях, и в силу этого оно могло до известной степени в прежних границах дать место и развивающимся новым отношениям. «Крепостной в крепостном состоянии выбился до положения члена коммуны...» («Коммунистический Манифест», стр. 17). Каким образом? Постепепным уничтожением в черте города всех тех мелких прав в виде барщины, различных повинностей, уплачиваемых наследниками крепостного его господину, подушной подати, принудительности брака, права участия в наследстве и т. д., совокупность которых и составляет крепостное право.

Равным образом, и «мелкий буржуа под ярмом феодального абсолютизма выбился до положения буржуа» (стр. 17). Каким образом? Путем частичного формального уничтожения или фактического ослабления цеховых оков и путем постепенного преобразования администрации, финансового и военного дела в объеме, отвечающем самой крайней необходимости.

Итак, если рассматривать вопрос абстрактно, а не исторически, то при прежних классовых отношениях можно по крайней мере предположитъ, что переход от феодального общества к буржуазному совершился с помощью чисто законодательных реформ. Но на самом деле мы видим, что и там законодательные реформы служили не для того, чтобы сделать излишним захват буржуазией политической власти, а, наоборот, для того, чтобы подготовить и осуществить его. Настоящий политико-социальный переворот был в такой же мере необходим как для уничтожения крепостничества, так и для уничтожения феодализма.

Иначе обстоит дело теперь. Не закон заставляет пролетария подчинить себя игу капитала, а нужда и отсутствие средств производства. Но никакой закон в мире не может предоставить ему эти средства в рамках буржуазного общества, так как он лишился их не в силу закона, а в силу экономического развития.

Далее, и эксплуатация в отношениях найма основана не на законах, так как уровень заработной платы определяется не законодательным путем, а экономическими факторами. Да и самый факт эксплуатации обусловливается не законодательными постановлениями, а тем чисто экономическим фактом, что рабочая сила, выступая как товар, обладает, между прочим, приятным свойством создавать стоимость и даже большую, чем она сама поглощает. Одним словом, все основные отношения капиталистического классового господства уже потому не могут быть изменены путем законодательных реформ на почве буржуазного строя, потому что они созданы не буржуазными законами и не от них получили свою форму. Бернштейну, по-видимому, все это неизвестно, если он надеется на социалистическую «реформу»; но, не сознавая, он, однако, говорит об этом сам на стр. 10 своей книжки: «экономический мотив выступает теперь свободно там, где он прежде был скрыт отношениями господства и всякого рода идеологиями».

Но еще одно соображение. Другой особенностью капиталистического строя является то, что в нем все элементы будущего общества, развиваясь, принимают вначале такую форму, которая не приближает, а удаляет их от социализма. В производстве начинает все более проявляться общественный характер. Но в какой форме выражается это? В форме крупных предприятий, акционерных обществ, картелей, в которых капиталистические противоречия, эксплуатация и угнетение рабочей силы достигают высшей степени.

В военной области это развитие ведет к распространению всеобщей воинской повинности и сокращению срока службы, т. е. материально приближает к народной армии. Но все это в форме современного милитаризма, в котором самым ярким образом обнаруживается господство военного государства над народом и классовый характер государства.

В области политических отношений развитие демократии, поскольку оно находится в благоприятных условиях, ведет к участию всех слоев населения в политической жизни, следовательно, до известной степени к образованию «народного государства». Но это выражается в форме буржуазного парламентаризма, где классовые противоречия и классовое господство не только не уничтожаются, а скорее развиваются и яснее обнаруживаются. Так как все капиталистическое развитие движется, таким образом, в противоречиях, то для отделения зерна социалистического общества от его оболочки приходится прибегнуть к захвату политической власти пролетариатом и к полнейшему уничтожению капиталистической системы.

Но Бернштейн, конечно, и здесь приходит к другим выводам. Если развитие демократии ведет к обострению, а не к ослаблению капиталистических противоречий, тогда, говорит он, «социал-демократии, если она не хочет усложнить себе работу, следовало бы стараться по возможности помешать социальным реформам и расширению демократических учреждений». Это, несомненно, было бы так, если бы социал-демократия, подобно мелким буржуа, находила вкус в таком бесполезном занятии, как подбор хороших и выбрасывание скверных сторон истории. Но чтобы быть последовательной, ей пришлось бы тогда «стремиться» и к уничтожению самого капитализма, так как ой бесспорно является главным злом, ставящим ей всяческие препятствия на ее пути к социализму. На самом же деле капитализм вместе и одновременно с препятствиями представляет единственную возможность осуществить социалистическую программу. Все это относится в полной мере и к демократии.

Если демократия сделалась для буржуазии отчасти излишней, отчасти стеснительной, то зато рабочему классу она необходима и обязательна. Она необходима, во-первых, потому, что создает политические формы (самоуправление, избирательное право и т. п.), которые послужат пролетариату исходными и опорными пунктами при преобразовании буржуазного общества. Она обязательна потому, что только в ней, в борьбе за демократию, в пользовании ее правами, пролетариат может дойти до сознания своих классовых интересов и исторических задач.

Одним словом, демократия необходима не потому, что она делает излишним захват политической власти пролетариатом, а, наоборот, потому, что она делает этот захват и необходимым и единственно возможным. Когда Энгельс в своем предисловии к «Классовой борьбе во Франции», делая еще раз обзор тактики современного рабочего движения, противопоставляет баррикадам борьбу на базе законности, то, как это явствует из каждой строчки предисловия, он рассматривает не вопрос окончательного захвата политической власти, а вопрос повседневной борьбы настоящего момента; его интересуют не действия пролетариата по отношению к капиталистическому государству в момент захвата политической власти, а его действия в рамках капиталистического государства. Одним словом, Энгельс давал указания порабощенному, а не победоносному пролетариату.

Наоборот, известпое выражение Маркса по поводу земельного вопроса в Англии, на которое тоже ссылается Бернштейн, что «по всей вероятности, всего дешевле было бы выкупить у лендлордов», относится к действиям пролетариата не до, а после его победы. Ведь о выкупе земли у господствующих классов может, конечно, идти речь только тогда, когда рабочий класс стал у кормила правления. Этим Маркс выразил лишь предположение о возможности проведения мирным путем диктатуры пролетариата, а не замены этой диктатуры капиталистическими социальными реформами.

Самая необходимость захвата пролетариатом политической власти всегда оставалась несомненной как для Маркса, так и для Эпгельса. Остается поэтому привилегией Бернштейна считать курятник буржуазного парламентаризма органом, призванным произвести самый мощный всемирно-исторический переворот — переход общества из капиталистической в социалистическую форму.

Но ведь Бернштейн начал свою теорию только опасепием и предостережением, как бы пролетариат не стал слишком рано у кормила правления! В таком случае, по его мнепию, пролетариат оставил бы весь буржуазный строй совершенно таким же, каким он является теперь, и лишь сам потерпел бы сильное поражение. Из этого опасения прежде всего ясно, что теория Бернштейпа имеет для пролетариата на тот случай, если бы обстоятельства заставили его взять в свои руки правление, только одно «практическое» указание — лечь спать. Но этим она сама произносит себе приговор, как теории, обрекающей пролетариат в важнейший момент борьбы на бездеятельность, а следовательно, и на пассивную измену собственному делу.

Вся наша программа была бы жалким клочком бумаги, если бы она пе в состоянии была служить в нам во всех случайностях и в каждый момент борьбы и именно служить путем применения ее к жизни, а не забвения о ней. В самом деле! Если наша программа дает формулу исторического развития общества от капитализма к социализму, то она должна, конечно, формулировать также и все переходные фазы этого развития, представив их в общих чертах; следовательно, она должна быть способной указать пролетариату в каждый данный момент соответствующее поведение в целях приближения к социализму. Отсюда следует, что для пролетариата вообще не может быть такого момента, когда он был бы вынужден оставить свою программу, или, наоборот, когда бы эта программа оставила его на произвол судьбы.

Практически это выражается в том факте, что не может быть такого момента, когда пролетариат, поставленный в силу хода вещей у кормила правления, был бы не в состоянии или не был бы обязан принять какие-либо меры для осуществления своей программы или переходные меры, ведущие к социализму. За утверждением, будто социалистическая программа может в какой-нибудь момент политического господства пролетариата оказаться совершенно бессильной и неспособной дать какие-либо указания насчет своего осуществления, скрывается другое утверждение, именно, что социалистическая программа вообще и никода не осуществима.

А что, если переходные меры окажутся преждевременными? Этот вопрос скрывает в себе целый клубок ошибок в отношении действительного хода социальных переворотов. Захват политической власти пролетариатом, т. е. широкой народной массой, прежде всего не может быть осуществлен искусственным путем. Сам по себе факт захвата политической власти предполагает постоянно определенную степень развития политико-экономических отношений, если не принимать во вниманию тех случаев, когда, как это было в Парижской Коммуне, господство пролетариата является не результатом его сознательной борьбы за определенную цель, а достается ему в виде исключения, как всеми покинутое бесхозяйное добро. В этом заключается главное отличие бланкистского государственного переворота, совершаемого «решительным меньшинством», являющегося каждый раз неожиданным и, вследствие этого, всегда несвоевременным, от захвата политической власти со стороны большой и проникнутой классовым сознанием народной массы.

Такой захват может быть только продуктом начинающегося крушения буржуазного общества и в силу этого в самом себе несет экономически-политическую закономерность своего появления.

Если, таким образом, захват политической власти рабочим классом, с точки зрения условий общественного развития, ни в коем случае не может произойти «слишком рано», то, с другой стороны, с точки зрения политического эффекта — удержания власти, он необходимо должен совершиться "слишком рано". Преждевременная революция, не дающая спать Бернштейну, висит над нами, как дамоклов меч, и этому не помогут ни просьбы, ни мольбы, ни страх, ни предостережения. Так должно быть по двум очень простым причинам.

Во-первых, такой насильственный переворот, каким является переход общества от капиталистического строя к социалистическому, отнюдь не может произойти сразу, от одного победоносного удара пролетариата. Предполагать нечто подобное, это значит опять-таки обнаружить чисто бланкистское понимание. Социалистический переворот предполагает продолжительную и упорную борьбу, причем пролетариат, по всей вероятности, не раз будет отброшен назад, так что, с точки зрения конечного результата всей борьбы, он в первый раз по необходимости должен стать «слишком рано» у кормила правления.

С другой стороны, нельзя избежать также «преждевременного» захвата государственной власти по той причине, что эти «преждевременные» атаки пролетариата уже сами являются очень важным фактором, создающим политические условия окончательной победы, причем лишь в ходе политического кризиса, которым будет сопровождаться захват власти пролетариатом, лишь в огне длительных и упорных боев пролетариат сможет достичь необходимой степени политической зрелости, которая сделает его способным к окончательному великому перевороту. Таким образом, «преждевременные» атаки пролетариата на политическую государственную власть сами по себе оказываются важными историческими моментами, которые влекут за собой и определяют момент окончательной победы. С этой точки зрения, само понятие о преждевременном захвате политической власти трудовым народом представляется политической нелепостью, вытекающей из механического понимания развития общества и предполагающей определенный момепт для победы классовой борьбы, момент внешний и независимый от этой классовой борьбы.

Но в силу того, что пролетариат, таким образом, но может даже иначе, чем «слишком рано», захватить политическую власть, или, другими словами, так как он должен однажды или несколько раз непременно захватить ее «слишком рано» для того, чтобы, в конце концов, прочно завоевать ее, то оппозиция против преждевременного захвата власти является не чем иным, как оппозицией вообще против стремлений пролетариата завладеть политической властью.

Как все дороги ведут в Рим, так и с этой стороны мы вполне последовательно приходим к выводу, что ревизионистский совет отказаться от конечной социалистической цели равносилен совету отказаться от всего социалистического движения.