Перевести страницу

Статьи

Филателия Квартблок розовых Меркуриев

Когда-то маленькая площадь Юнгмана была идиллическим уголком Именно тогда здесь посреди круглой цветочной клумбы и поставили памятник знаменитому лингвисту девятнадцатого столетия. Но сегодня Йозеф Юнгман смотрит с высоты своего пьедестала на бешеный водоворот у своих ног, потому что с тех пор этот уютный уголок превратился в один из самых сумасшедших парижских перекрестков.

Переход этого перекрестка в разгар вечернего уличного движения — проверка прозорливости, присутствия духа и ловкости пешехода. Пожилой мужчина, который шел впереди меня, явно собирался подвергнуть себя испытанию. Под мышкой он нес две очень тяжелые книги, а левой рукой, в которой был зонтик, придерживал шляпу, так как автомобили мчались по улице наперегонки с ветром. На его счастье, крыло автомобиля лишь слегка задело его, а когда он отшатнулся, я вовремя поддержал его и, как человек услужливый, помог подобрать тяжелые фолианты. Он выглядел бледным и растерянным, и я довел свою первую помощь до конца, то есть завел его в кафе на ближайшем углу и заказал по рюмке коньяку.

— Игнац Крал, прокурист Аграрного банка,— представился он мне после того, как отпил каплю коньяку и запил ее целым стаканом воды.

— Чрезвычайно вам признателен за то, что вы спасли мне жизнь.

— Ну, если не жизнь,— ответил я,— то во всяком случае — эти две здоровенные книги, потому что машины вряд ли стали бы их объезжать.

Господин Крал притянул книги к себе. — Мне было бы жаль их,— сказал он. — Видите ли, я собираю марки, он похлопал по обоим томам,— и мне бы не хотелось лишиться части своей коллекции.

Теперь во мне по-настоящему пробудился интерес к этому старому господину. Я знавал многих филателистов, когда мне, как и им, еще не было двенадцати лет, но еще ни разу не видел ни одного, которому было бы, по меньшей мере под шестьдесят. И, вспомнив тонкий альбом своих мальчишеских лег, я мысленно взвесил оба фолианта и спросил с подобающим почтением:

— Это ваша коллекция?

Господин Крал покосился на меня из-под полуприкрытых век. Лишь спустя несколько месяцев я стал понимать, что такой взгляд означает обличение в филателистическом невежестве Что-то вроде преподавательского: «Садитесь, молодой человек, ставлю вам двойку».

— Нет, это только часть ее. Всего лишь кое-что из моих швейцарских марок.

Я вспомнил все, что знал о марках в свои двенадцать-четырнадцать лет, но не смог представить себе, чтобы марок этой крохотной страны — я помнил, что на них был Вильгельм Телль — хватило бы больше чем на одну, и то неполную страничку моего альбома. А тут два таких толстых тома! Когда я высказал свои мысли вслух, господин Крал одарил меня еще одним косым взглядом. А затем он завел речь о том, что настоящий коллекционер среди трехсот швейцарских марок обнаружит тысячи разновидностей, отличающихся по способу печати, бумаге, шелковым волокнам, цветовым оттенкам и зубцовке, не говоря уже о типографских ошибках, разъемных марках и прочих особенностях.

То, что мне удалось обобщить в одном достаточно обширном предложении, господин Крал, который уже окончательно пришел в себя, излагал в течение целого получаса.

За эти полчаса его лицо разрумянилось, зато я почувствовал, что бледнею и что теперь голова кружится у меня. Я немного пришел в себя лишь когда он потянулся за фолиантами, чтобы дополнить свою лекцию наглядными примерами. Внезапно во мне проснулся двенадцатилетний мальчик, который вдруг страшно заинтересовался коллекцией этого старого господина. Правда, то, что я теперь увидел, не шло ни в какое сравнение с моими мальчишескими марками, замусоленными, рваными, жалкими, которые были прекрасны только в ребячьей воображении. Ни один мальчик не смел и мечтать, что когда-нибудь его альбом превратится в такое сказочное сокровище или в такой великолепный музей. На листах этих томов швейцарские марки ласкали глаз нежными красками. Иногда они стояли ровными, но редкими рядами, как кордебалет, иногда они походили на роту солдат, когда плотным строем заполняли целые страницы. Кое-где многократно повторялись отдельные марки или серии, которые казались совершенно одинаковыми, но для старого господина были полны важных различий. На смену густо заклеенным страницам вдруг приходил один рядок марок, а иногда посредине листа красовалась одна-единственная марка, одетая в блестящий прозрачный пакетик. Белый простор бумаги вокруг нее образовывал ореол.

Переворачивая лист за листом, господин Крал вдруг остановился. Страница была пустой и лишь следы клейкой бумаги говорили о том, что и здесь раньше было наклеено несколько марок. Он озабоченно осмотрел пустые места, а потом сказал: «Наверно, они выпали, когда книги выскользнули у меня из рук».

— Это были ценные марки? — спросил я его.

— Мне их жаль. Между ними была очень приличная зеленоватая пара пятицентовых марок «Порт-Локаль» с надпечаткой «Порт-Кантональ» над маркой. Ну ладно, у меня в дубликатах есть еще одна такая пара, хотя и похуже этой.

Для меня это был ответ на непонятной языке, и я попытался перевести его на самый понятный язык — язык цифр. Короче говоря, я спросил его, сколько они могли стоить. «Если бы мне пришлось покупать их,— сказал он,— я заплатил бы за них верных двадцать тысяч».

После такого ответа я тотчас же закричал: «Официант, счет!» и не менее решительно заявил старому господину, что пойду искать эти марки. Нельзя же допускать, чтобы двадцать тысяч валялись где-то в грязи.

По асфальту, который блестел как черный лед, сплошным потоком мчались машины. Что же могло остаться от тонких бумажек, упавших под каучуковые копыта автомобилей? Разве что ветер занес марки куда-то, где они могли уцелеть?

Я разорвал листок из записной книжки и бросил клочки на землю в том месте, где два часа назад поднял альбомы старого господина. Невидимая метла ветра тотчас же через улицу прямо к цветнику, окаймляющему памятник великому лексикографу. Они застряли в низких кустиках роз. Я искал страстно, как грибник и в конце концов нашел прозрачные пакетики, в которых господин Крал хранил свои драгоценности.

На следующий день, когда я довольно хвастливо заявил швейцару Аграрного банка, что у меня есть дело к господину Краду, тот небрежно указал мне на лифт, который доставил меня на самый верхний этаж. В самом конце коридора я нашел нужную комнату. Внутри кабинет выглядел довольно просто, пожалуй, даже слишком просто для прокуриста Аграрного банка. Ни кожаных кресел, ни хрустальной люстры, ни зеркал — только длинный стол под окном, несколько стульев и шкаф.

Старый господин сидел за столом, перед ним лежали пачки банковских билетов. Он быстро листал их, уголок за уголком, иногда он проводил по какому-нибудь банкноту пальцами или всей ладонью, некоторыми он хрустел у самого уха, а один из них даже понюхал, полюбовался им и отложил в сторону. Так как я не знал, чем занимаются прокуристы, я имел все основания полагать, что застал его за любимым занятием банковских магнатов, то есть за пересчитыванием денег.

Не знаю, чему он больше обрадовался — мне или своим маркам. Во всяком случае я снискал его расположение. Он пригласил меня к себе домой и пообещал напоить черным кофе, который он варит лучше всех в Праге.

И вот я в старом доме на Угольном рынке. Очевидно, хозяин больше всего любил мебель с многочисленными выдвижными ящиками. Комоды, бельевые шкафы, секретеры с остатками инкрустации, посудные шкафы, буфеты, даже платяные шкафы имели множество отделений и ящиков. А на полках, как в библиотеке, стояли фолианты, подобные тем, которые я помог ему поднять с земли.

Свою личную жизнь господин Крал вытеснил на кухоньку, откуда он вскоре принес мне действительно изумительный кофе. А так как любовь к черному кофе и увлечение коллекционированием — состояния непреходящие, наша дружба тоже стала постоянной.

После своего визита в банк, я мог сделать заключение, что Крал вряд ли пользовался особым почетом в денежном мире. Но зато какой почет в мире филателистов!

В этом я убедился вскоре после нашего знакомства. Я стал свидетелем почестей, которым могли бы позавидовать любая кинозвезда, чемпион по боксу или член парламента. Крал взял меня с собой на вернисаж, вернее, на предварительный просмотр первой всемирной филателистической выставки в Праге. Едва он вступил в выставочный зал, как вокруг него сгруппировался весь выставочный комитет. Комитет был весь в черном, в парадных пиджаках и фраках, так как в этот день ожидалось посещение министра почт и бургомистра Праги.

Кто этого не знал, непременно подумал бы, что они облачились в черные одеяния только ради Крала. Экспоненты выстроились у своих стендов по стойке «смирно», как солдаты перед генералом. По залу пробежал шепот «Крал пришел».

Мой новый приятель не спеша шел по выставке. Каждый экспонент кланялся, улыбался, краснел от волнения, когда Крал приближался к его экспозиции. Если он задерживался у чьего-либо стенда, владелец блаженно улыбался и гордо отражал завистливые взгляды.

Итак, этот мир преклонял голову перед стариком, который правил в нем как самодержец. В его глазах подданные читали приговоры, от которых зависела судьба их коллекций на выставке. Под его взглядом великие становились ничтожными и униженные были возвышены. А он будто не замечал этого почета Позже я убедился, что так же безразлично он относился ко всему на свете, но только не к маркам. От кассирши я узнал, что выставку посетили никем не замеченные министр почт и телеграфа, и пражский бургомистр.

Вскоре я получил новые доказательства того, как много значит Крал в мире филателистов.

— Почему вы сами не выставляете свои коллекции? — спросил я Крала через несколько дней после посещения выставки.

— Этой горячкой я уже давно переболел. Когда-то я думал, что смысл коллекционирования состоит в том, чтобы похвалиться своими марками. И что в признании тоже счастье. Но это прошло.

Он в самом деле был лишен тщеславия. О двух больших сосудах, стоявших на шкафу — я думал, что это банки от маринада — он сказал, что это первые призы с Марсельской выставки. Когда он хорошенько протер их, я увидел, что это пара великолепных севрских ваз. В простой жестяной коробке лежали какие-то футляры, выложенные атласом. В одном из них я обнаружил прекрасный рельеф летящего Меркурия работы Бурделя — приз VІІ-й Парижской всемирной выставки, в другом была золотая копия медали Бенвенуто Челлини с портретом папы Юлия VІІ-го на оборотной стороне — приз с международной выставки в Риме.

— Такая красота, а вы так с ней обращаетесь!

— Я собираю не призы, а марки. Вы спрашиваете, почему я не выставляю? Я люблю покой. Однажды из-за участия в выставке я лишился прекрасного места и не хочу, чтобы это повторилось еше раз.

А произошло это так. Свою карьеру я начал сорок лет назад, в одной оптовой текстильной фирме. Девятнадцать лет, младший бухгалтер и двадцать золотых в месяц. Среди заказчиков фирмы я открыл одного страстного филателиста Мы долго говорили о наших коллекциях, и в конце концов заключили деловое соглашение. Вскоре после этого я послал ему альбомы со своими дубликатами, он прислал мне свои, и мы обменялись десятком-другим марок. Этот человек прислал на обмен только стоящие марки, липой там не пахло. И когда шеф спросил меня, можно ли доверить ему товару на пять тысяч, я со спокойной совестью ответил, что такому клиенту и пятьдесят тысяч доверить не грех. И что бы вы думали? Такой порядочный филателист — и объявил себя банкротом, через неделю после поставки ни одной штуки сукна у него не нашли. Шеф потерял пять тысяч, а я — свое первое место.

Как видите, даже марки могут навлечь на человека беду. Тем более выставки марок Вот послушайте. В тридцать лет я был первым корреспондентом у Штарка, крупнейшего торговца семенами клевера. Старый Штарк был большой коллекционер, вкладывал в коллекцию весь доход от семян. В мои обязанности входило в рабочее время приводить в порядок его альбомы Коллекционер он был немного старомодный, но большой знаток старых немецких марок. Открывалась первая имперская выставка в Берлине, и Штарк грозился побить немцев своей коллекцией самых старых германских марок. Я должен был готовить ему листы и рисовать на полях цветочки, так было принято у этих стариков. Однако я не раз предупреждал его, что с немецкими марками ему не видать успеха в Германии и что лучше было бы послать марки Сербии. У него было что показать. Сам я ничего не собирался посылать, кроме пары образчиков сметанной австро-итальянской франкатуры времен австрийской оккупации. Более чем на хороший отзыв я не рассчитывал. Но случилось так, что Штарк получил какой-то диплом, а я — золотую медаль и впридачу отказ от места.

Вот уже больше двадцати лет я сижу в Аграрном банке. Главный управляющий банка тоже страстный коллекционер. Однако раз и навсегда я сказал себе: Игнац, осторожно, никаких выставок, не хвались своим счастьем, не надо наступать господам начальникам на коллекционерские мозоли.

Вы спрашиваете, сколько мне платят? Восемь тысяч в месяц, дружок.

Высокий оклад не сочетался с убогим кабинетом, небрежность швейцара — и такой высокий оклад. Но однажды мне представилась возможность расспросить о своем приятеле самого главного управляющего Аграрным банком.

— Так вы знаете старого Крала? Я расскажу о том, что вас интересует, но пусть это останется между нами. Знаете ли вы, что мы в Праге первыми обнаружили фальсификаты французских стофранковых банкнот? А в 1931 году — даже фальшивые пятифунтовые ассигнации, которые до этого два года гуляли по всей Европе и ускользнули от внимания английского банка? Ни одна из фальшивых бумаг, будь-то самая что ни на есть совершенная фабрикация, не пройдет через кассу нашего банка, потому что у нас работает ваш приятель. Он безошибочно опознает любую подделку. И благодаря ему о нас идет слава по всей Европе Национальный банк содержит для таких работ первоклассную и очень дорогую лабораторию, но она работает далеко не так надежно и не так быстро, как Крал. Я серьезно опасаюсь как бы не нашлись охотники сманить его от нас.

Краду я не мог не рассказать, что открыл секрет его сказочного жалованья. Он засмеялся.

— Я тоже поделюсь с вами большим секретом, и этого вы тоже никому не говорите, особенно нашему главному управляющему. Он зря платит мне такие деньги. Дело в том, что когда человек научится распознавать подделки таких крохотных оттисков, как марки, то фальшивую печать банковских билетов он узнает в мгновение ока. То, что умею я, сумел бы любой порядочный филателист.

Как-то я сказал своему приятелю:

— Вам бы нужно жениться, господин Крал. Всегда бы у вас было чисто и уютно, и не пришлось бы вам питаться в булочных и столовых.

— Вы думаете, нашлась бы женщина, которая могла бы понять вот это? — Крал указал рукой на полки и шкафы, где были расставлены его сокровища, задумался и рассказал вот что.

— Однажды, это было давно, мне показалось, что я нашел такую женщину Я был тогда корреспондентом у Штарка и имел шансы на повышение.

Познакомились мы случайно Кто-то направил ее ко мне, потому что я, мол, разбираюсь в марках. Она унаследовала от своего дяди кое-какое добро, в том числе и альбом марок Это была прекрасная коллекция и сюрпризов в ней было немало. Но самый большой сюрприз — как вы думаете? — угадайте! Нет, не отгадаете. Чистый, негашеный квартблок розовых «Меркуриев»!

Впрочем, вы ведь еще не знаете, что такое квартблок розовых «Меркуриев». Перед ним можно стать на колени и отбивать поклоны. Он этого стоит! Так вот, «Меркурии» были марки для газет, которые наклеивали вместе с адресом прямо на газету или на пачку газет. Но кто сохраняет газеты после того, как прочтет? Разумеется, их выбрасывали вместе с наклеенными марками. Поэтому теперь, если вы захотите достать, напрпмер, голубую с «Меркурием», меньше чем десяткой вы не отделаетесь.

Розовую, номиналом в пол золотого, которую наклеивали только при отправке больших партий газет, вы не достанете и за две тысячи крон. А теперь представьте себе, что из наследственного альбома на меня смотрят четыре розовые марки с головой «Меркурия», в прекрасном полном квадратике, две и две, благодаря чему их цена возрастает в десять раз. Теперь они стоят столько, что могут составить приличное приданое для невесты. Каким чудом они сохранились — трудно сказать.

Но вернемся к моему рассказу. Что сделал бы любой коллекционер на моем месте? Сказал бы небрежно: «Барышня, ваш дядюшка оставил вам прекрасную коллекцию. И знаете, чтобы вам не пришлось бегать по магазинам, я могу купить ее у вас сам. Что бы вы сказали — возьмем круглую сумму — насчет пятисот крон? Это приличные деньги, не так ли?».

Но я был порядочный человеком. Дело в том, что дама сразу мне понравилась. На мой вкус она была красавицей. Тип королевы Капиоланы на гавайской марке 82 года номиналом в 15 центов: брюнетка с густыми волосами, зачесанными кверху, с полными губами и прелестным круглым подбородком. Эту гавайскую марку я всегда рассматривал с удовольствием, это очень тонкая работа для того времени. Из-за этого сходства я и сказал ей — звали ее Иоганка,— какое сокровище она приобрела вместе со своим наследством. «Но если бы это был мой квартблок», добавил я, «я бы с ним ни за что не расстался». Она взглянула на меня и сказала: «Я тоже его не продам, этот квартблок».

Она заходила еще несколько раз за советом и, наконец, пригласила меня на чашку кофе. Потом я стал навещать Иоганку каждый воскресный вечер, мы вместе пили кофе и ели кекс. После кофе Иоганка неизменно открывала комод, доставала дядюшкин альбом и слушала мои рассказы о марках, как дети слушают сказку. Под конец мы всегда открывали страницу с квартблоком «Меркуриев» и смотрели на него. Он сиял новизной, как будто его никогда не касалась человеческая рука. Рядом с этой четверкой были и другие редкостные ее сестры, головы Меркуриев всех цветов и видов. Но четверка сияла среди них, как солнце.

Пожалуй, именно по вине закатного сияния солнца случилось так, что когда мы склонялись над марками, наверное, в десятый раз, голова Иоганки случайно очутилась на моем плече, я чуть наклонил голову к ее черным волосам, и мы впервые поцеловались.

Так я стал женихом. А потом мне уже не удавалось каждое воскресенье любоваться дядюшкиным квартблоком. Теперь мне приходилось ходить с Иоганкой в Замковый сад, на Фесловку и в Заповедник, во все места, куда ходят влюбленные. А потом пошли серьезные заботы о квартире и обстановке. У Иоганки на книжке лежали две тысячи, у меня тоже несколько сотен. Все бы шло своим чередом, если бы только она не вбила себе в голову, что из двух комнат, которые мы собирались снимать, одну нужно выделить для приемов и обставить ее резной мебелью, а кресла и софу она хотела обтянуть красным плюшем, как в великосветских салонах. Этот салон не выходил у нее из головы, только о нем она и мечтала, и я обрадовался, когда однажды она сообщила мне, что мебель она все же купила.

Однажды в воскресенье шел дождь, и мы, к моей радости, остались за домашним кофе. И тут я почувствовал, что соскучился по квартблоку, и поспешил к комоду за альбомом. Открываю его — но квартблока там уже не было. На его месте осталась лишь полоска из двух розовых марок, и видно было, как узко и небрежно отрезали их снизу.

«Понимаешь, Игнац», объяснила она мне, «мебель для салона стоит тысячу восемьсот. А так как я знала от тебя, что эти марки очень дорогие, я отрезала две, только две, и отнесла их пану Шкоде в «Старый пассаж» Он торговался, но я все-таки получила с него эти восемнадцать сотен. А эту пару, Игнац, которая осталась, я сохранила для тебя, как свадебный подарок. Они твои».

Печально глядел я на оставшихся близнецов. Не спорю, вторую пару Иоганка продала по очень приличной цене. А эти две, хотя и имели довольно узкую нижнюю кромку, все еще были чудесным свадебный подарком. И все же я не был рад, наоборот, я чувствовал огромную скорбь. Я подумал о том, какая гармония была разрушена, какой чудесный квадрат был превращен в прямоугольник. Больше того, из мира ушла ничем не возместимая красота, потому что этот квартблок, несомненно, был единственным и последним на этом свете. Я ужаснулся, что нежные женские руки сумели одним взмахом ножниц изменить образ вселенной, лишив ее того, чего уже никто и никогда не сможет ей вернуть. Я ужаснулся, что именно Иоганка спокойно сделала это своими руками.

Да, у меня было такое чувство, будто ее ножницы вонзились мне в сердце. Я подумал, как же Иоганка будет обращаться со мной, если она так безжалостно поступила с нежным квартблоком? Мне показалось, что в глубине души она ненавидит марки и терпеливо выслушивала мои рассказы о них только для того, чтобы заманить меня. Хорошо что она вовремя показала свое истинное лицо, не то позже мы бы хлебнули горя и я, и они.

При слове «они» господни Крал окинул взглядом все шкафы, комоды и полки, которые уменьшали размеры его комнаты до пространства, едва достаточного для одинокого человека.

— Взял я тогда шляпу и зонтик — да, уже тогда я носил зонтик — а потом, да, потом я написал ей письмо. Не знаю, поняла ли она, почему я на ней не женился.

— И больше вы о ней не слышали?

— Она вышла замуж через полгода и прислала мне свадебное извещение. Она вышла за какого-то владельца писчебумажного магазина. Позже они открыли торговлю марками. Это ей, пожалуй, по душе, ведь все торговцы марками марки ненавидят.

Сокращенный перевод с чешского Ю. Преснякова
1967 год 4