Перевести страницу

Статьи

В.И. Ленин 1906 год. Классы и партии во II Думе. Народники-интеллигенты.

5. НАРОДНИКИ-ИНТЕЛЛИГЕНТЫ
В речах народников-интеллигентов, особенно эн-эсов, т.е. оппортунистов народничества, надо различать две струи: с одной стороны, искреннюю защиту интересов крестьянской массы — в этом отношении речи их производят, по понятным причинам, несравненно более слабое впечатление, чем речи «не занимающихся политикой» крестьян; с другой стороны, некоторый кадетский душок, нечто интеллигентски-мещанское, покушение на государственную точку зрения. Само собою разумеется, что у них, в отличие от крестьян, видна доктрина: они борются не во имя непосредственно сознаваемых нужд и бедствий, а во имя известного учения, системы взглядов, извращенно представляющих содержание борьбы.

«Земля — трудящимся». — провозглашает г. Караваев в 1-ой своей речи и характеризует Столыпинское аграрное законодательство по 87 статье, как «уничтожение общины», как «политическую цель»: «образование особого класса деревенского буржуа».

«Мы знаем, что действительно эти крестьяне являются первой опорою реакции, являются надежною опорою бюрократии. Но правительство, делая эти расчеты, жестоко ошиблось: на-ряду с этим будет крестьянский пролетариат. Не знаю, что лучше: крестьянский ли пролетариат или малоземельное теперешнее крестьянство, которое при известных мерах могло бы получить достаточное количество земли.

Тут сквозит реакционное народничество в духе г-на В.В.: «лучше»? для кого? для государства? для помещичьего или буржуазного государства? И почему пролетариат не «лучше»? Потому что малоземельное крестьянство «могло бы получить» — т.е. легче могло бы быть успокоено, легче переведено в лагерь порядка, чем пролетариат? Так выходит у г. Караваева: точно он хочет посоветовать Столыпину и компинии более надежную «гарантию» от социальной революции!

Если бы г. Караваев был прав по существу, то марксисты не могли бы поддерживать конфискации помещичьих земель в России. Но г. Караваев неправ, ибо Столыпинский «путь» создает больше паунеров, чем пролетариев, замедлив — по сравнению с крестьянской революцией — развитие капитализма. Сам же Караваев говорил — и говорил справедливо, что Столыпинская политика обогащает (не новые, буржуазные, элементы, не фермеров-капиталистов, а теперешних помещиков, наполовину по-крепостнически хозяйничающих. В 1895 г. цена земли была при продаже через «Крестьянский» банк 51 руб. за 1 дес., а в 1906 году — 126 руб. (Караваев в 47 засед., 8 июня (26 мая) 1907 г., стр. 1189). А коллеги г. Караваева по партии, гг. Волк-Карачевский и Деларов, еще рельефнее осветили значение этих.цифр’. Деларов показал, что «до 1905 г. за 20 слишком лет своего существования Крестьянский банк скупил всего только 7,5 милл. дес.»; с 16 (3) же ноября 1905 г. по 14 (1) апреля 1907 г. банк скупил 3,8 милл. дес. В 1900 г. цена была 80 руб. за 1 дес., в 1902 — 108; в 1903 до аграрного движения и до русской революции она стала 109 р. Теперь — 126 руб. «В то время как вся Россия терпела массу убытков от русской революции, в это время русские землевладельцы наживали крупные капиталы. В это время им перешло более 60 милл. руб. народных денег» (1220 — считая правильной» ценой 109 р.). А г. Волк-Карачевский считает гораздо вернее, не признавая никакой цены «правильною» и просто констатируя, что правительством выплачено помещикам после 16 (3) ноября 1905 г. 52 милл. рублей за счет купленных крестьянских земель и 242 млн. рублей за свой собственный счет, всего «295 милл. рублей народных денег было уплочено дворянам-помещикам» (1080). Это разумеется, только маленькая частица того, что стоит России юнкерски-буржуазная аграрная эволюция, какова дань, налагаемая на рост производительных сил в пользу крепостников и бюрократов! Эту дань помещикам за освобождение развития России сохраняют и кадеты (выкуп). Наоборот, буржуазная республика фермеров вынуждена была бы употребить подобные суммы на развитие производительных сил земледелия при новом строе. (Сравни Каутский: «Аграрный вопрос в России» о необходимости затраты громадных капиталов на агрикультурный прогресс крестьянства. «Муниципалисты» могут возражать здесь: буржуазная республика затратит на республиканские войска, а вот демократическое земство... у него отнимет деньги, любезнейшие гг. муниципалисты, недемократическая центральная власть! Да и самое возникновение такого земства при недемократической центральной власти — невозможно, это невинное пожелание мещанина. Реально только соотношение буржуазной республики (больше всего по сравнению с другими государствами расходующей на развитие производительных сил, — пример - Северная Америка) и буржуазной монархии (десятки лет платящей дань юнкерам, пример: Германия)

Наконец, в актив народникам-интеллигентам надо поставить безусловно то, что они в противоположность Бобринским и Кутлерам понимают обман народа в 1861 г., называют пресловутую реформу не великой, а «проводимой в интересах помещиков» (Караваев, 1193). Действительность — справедливо говорил г. Караваев о пореформенной эпохе — «превзошла самые мрачные предсказания» тех, кто в 1861 г.. отстаивал интересы крестьянства.

По вопросу о крестьянской собственности на землю г. Караваев прямо противопоставил правительственным заботам о ней вопрос крестьянам: «Господа крестьяне депутаты, вы — представители народа. Ваша жизнь есть - крестьянская жизнь, ваше сознание есть его сознание. Когда вы уезжали, жаловались ли ваши избиратели на то, что у них нет уверенности в земельном владении? Ставили ли первой вашей задачей в Думе, первым вашим требованием: «Смотрите, укрепите землю в частную собственность, иначе вы не исполните нашего наказа». Нет, вы скажете, этого наказа нам не давали» (1185).

Крестьяне не опровергли этого заявления, а подтвердили его всем содержанием своих речей. И это не потому, конечно, что русский крестьянин есть «общинник», «анти-собственник», а потому, что экономические условия диктуют ему теперь задачу уничтожения всех старых форм землевладения для создания нового хозяйства.

В пассив народникам-интеллигентам надо поставить их широковещательные рассуждения о «нормах» крестьянского землевладения. «Я думаю, всякий согласится, что для того, чтобы правильно решить земельный вопрос, — заявлял г. Караваев - необходимы следующие данные: прежде всего норма земли, необходимая для существования, потребительная, и для исчерпания всего количества труда, — трудовая. Необходимо точно знать количество земли, имеющееся у крестьян, — это даст возможность сосчитать, сколько земли недостает. Затем нужно знать, сколько же земли можно дать?» (1186)..

Мы решительно не соглашаемся с этим мнением. И мы утверждаем на основании заявлений крестьян в Думе, что тут есть элемент интеллигентского бюрократизма, чуждый крестьянам. Крестьяне не говорят о «нормах». Нормы, это — бюрократическое измышление, отрыжка проклятой памяти крепостнической реформы 1861-го года Крестьяне, руководимые верным классовый чутьем, центр тяжести переносят на уничтожение помещичьего землевладения, а не на «нормы». Не в том дело, сколько земли «надо». «Другого земного шара не создадите», как бесподобно выразился вышеупомянутый беспартийный крестьянин. Дело в том, чтобы уничтожить давящие крепостнические латифундии, которые заслуживают уничтожения даже в том случае, если «нормы» окажутся независимо от того достигнутыми. У ннтеллитента-народника дело сбивается на то, что если «норма» достигнута, то, пожалуй бы, и не трогать помещиков. У крестьян не тот ход мысли: «крестьяне, сбросьте их» (помещиков) — говорил крестьянин Пьяных (с.-р.) во II Думе (16 засед. 8 апреля (26 марта) 1907 г., с. 1101). Не потому надо сбросить помещиков, что «нормы» не выходят, а потому, что не хочет земледелец-хозянн таскать на себе ослов и пиявок. То и другое рассуждение — «две большие разницы».

Не говоря о нормах, крестьянин с замечательным практическим чутьем «берет быка за рога». Вопрос в том, кто их будет устанавливать? Священник Поярков в I Думе великолепно выразил это. «Предполагается установить норму земли на человека, — сказал он. — Кто будет устанавливать эту норму? Если сами крестьяне, то, конечно, они себя не обидят, но если вместе с крестьянами будут устанавливать норму и землевладельцы, то еще вопрос, кто одолеет при выработке нормы» (12 засед. 1 июня (19 мая) 1906 г., стр. 488).

Это не в бровь, а в глаз всей болтовне о нормах.

У кадетов это не болтовня, а прямое предательство мужиков помещикам. И добродушный деревенский священник, г. Поярков, видавший, очевидно, либеральных помещиков на деле, у себя в деревне, инстинктивно схватил, где тут фальшь.

«Затем боятся, — говорил тот же Поярков — что будет много чиновников! Крестьяне сами распределят земли!» (488—9). Вот в чем гвоздь вопроса. «Нормы действительно отдают» чиновничеством. У крестьян иное: распределим сами на местах. Отсюда идея местных земельных комитетов, выражающая правильные инересы крестьянства в революции и законно возбуждающая ненависть либеральных негодяев ... (Рабочие правительства в городах, крестьянский комитеты в деревнях (превращающиеся в известный момент в выборные всеобщим и т.д. голосованием), — такова единственно возможная форма, организации победоносной революции, т.е. диктатуры пролетариата и крестьянства. Неудивительно, что либералы ненавидят эти формы организации борющихся за свободу классов!)

Государству, при таком плане национализации, остается только определение того, какая земля может служить переселенческим фондом, или требовать особого вмешательства («леса и воды, имеющие общегосударственное значение», как говорит теперешняя наша программа), т.е. остается только то, что даже «муниципалисты» считают необходимым передать в ведение «демократического государства» (надо было сказать республики).

Сопоставляя разговоры о нормах с экономической действительностью, мы сразу увидим, что крестьяне — люди дела, а интеллигенты-народники — люди слова. «Трудовая» норма имела бы серьезное значение при попытке запретить наемный труд. Большинство крестьян выбросило за сорт эти попытки, и эн-эсы признали их невозможными. Раз так, вопрос о «норме» падает и остается раздел между данным числом хозяев. «Потребительная» норма есть норма нищеты, и в капиталистическом обществе крестьянство всегда будет бежать от такой «нормы» в города (об этом особо ниже). Значит, и тут дело совсем не в «норме» (меняющейся притом с каждым изменением культуры и изменением техники), а в разделе между наличным числом хозяев, в «разборке» между хозяевами настоящими, способными «лелеять» землю (и трудом, и капиталом), — и хозяевами негодными, которых нельзя удержать в земледелии и реакционно было бы пытаться удерживать.

Как курьез, показывающий, куда ведут народнические теории гг. народников, приведем ссылку г. Караваева на Данию. Европа, видите ли, «уперлась в частную собственность», а наша община «помогает разрешить задачу кооперации». «Дания в этом отношении блестящий пример». Пример, действительно, блестящий — против народников. В Дании мы видим типичнейшее буржуазное крестьянство, концентрирующее и молочный скот (см. «Аграрный вопрос и критики Маркса», §X) и землю. Из всего числа датских земледельческих хозяйств 68,3% имеют до 1 гарткорна, т.е. до 9 десятин приблизительно. У них всего 11,1% всей земли. На другом полюсе 12,6% хозяйств с 4 и более гарткорнами (36 и более десятин); у них — 62% всей земли (Н.С.: «Аграрная программа», изд. Нов. Мира, стр. 7). Комментарии излишни.

Интересно отметить, что в I Думе Данией козырял либерал Герценштейн, а правые возражали (в обеих Думах): в Дании — крестьянская собственность. Национализация земли нужна у нас, чтобы дать свободу старым хозяйствам перестроиться на «разгороженной» земле «по-датски», а за превращением аренды в собственность дело не станет, если сами крестьяне этого потребуют, ибо вся буржуазия и бюрократия всегда поддержит в таком деле крестьянство. И кроме того, при национализации, развитие капитализма (развитие «по-датски») пойдет быстрее вследствие отмены частной собственности на землю.