Перевести страницу

Статьи

Роза Люксембург Милиция и милитаризм III

24 февраля 1899 года «Лейпцигская народная газета» («Leipziger Volkszeitung») получила следующее письмо Шиппеля с просьбой опубликовать его:

---

Дорогой друг Шенланк!

Я всегда с большим интересом читаю статьи Р. Л. в «Лейпцигской народной газете» и не потому, что я всегда был согласен с ними по всем пунктам, а потому, что я высоко ценю в них живой боевой дух, честное убеждение и увлекательную диалектику.

И на сей раз я не без удивления слежу за выводами, которые, увеличиваясь, нагромождаются все быстрее и основываются только на единственной предпосылке:

Экономическое облегчение общества посредством системы милитаризма является, по словам Шиппеля, экономической причиной, вынуждающей нас крепко держаться за эту систему... Шиппель объявляет милитаризм облегчением также и с точки зрения рабочего класса... поскольку он исходит из принципа гармонии интересов между капиталом и трудом.

При полном уважении к выводам надо признать, что предпосылка абсолютно ошибочна и несостоятельна! В «Новом времени» я только объяснял, что громадные непроизводительные расходы — будь то частными лицами на безумную роскошь и дикие прихоти, будь то государством на армию, на синекуры и всякого рода затеи — ослабляют лихорадку кризисов, которая чуть ли не постоянно трясла бы общество, страдающее «перепроизводством», если бы непроизводительная расточительность не занимала все большее место наряду с накоплением для производительных целей. Само собой разумеется, что тем самым я ни в малейшей степени не одобрял расточительности и непроизводительные расходы и еще в меньшей мере требовал их в интересах рабочего класса. Я лишь пытался указать на другое, обычно подчеркиваемое, фактическое их влияние «на современное общество».

Вначале я не сомпевался в том, что никто не сочтет меня за поборника «этого современного общества». Ведь что касается социал-демократических дебатов, то и у меня есть кое-какой опыт; и дабы избежать какого бы то ни было ложного толкования, я потом вставил в раздел о перепроизводстве маленькую фразу:

«Конечно, это делает для меня милитаризм не более приятным, а тем более неприятным».

По смыслу это значит — тем более негодным. Но и эта чрезмерная осторожность с моей стороны, по-видимому, оказалась бесполезной. А все же я стою на своем,— совсем, как если бы дискуссия велась с буржуазными дамами.

Вместе с тем я верю в искренность сотрудника «Лейпцигской народной газеты» P. Л. и надеюсь, что он поймет, что старт им выбран совершенно неправильно и что поэтому состязание между нами на приз за самые пролетарско-революционнейшие убеждения должно начаться сызнова.

Ваш Маис Шиппель

---

Если товарищ Шиппель с удивлением следит за «выводами, которые, увеличиваясь, нагромождаются все быстрее», основывающимися на одном высказанном им взгляде, то это лишь еще раз доказывает, что мнения имеют свою логику даже в том случае, если у людей ее нет.

Вышеприведенное замечание Шиппеля является прежде всего достойным внимания дополнением к сформулированной им в «Новом времени» мысли об экономическом «облегчении» капиталистического общества посредством милитаризма: «Наряду с милитаризмом возникают синекуры и всякого рода затеи», а также «безумная роскошь и дикие прихоти частных лиц» и являются отныне средством экономического облегчения и предотвращения кризисов. Особый взгляд на экономическую функцию милитаризма развивается таким образом в общую теорию, согласно которой расточительность представляет собой средство исправления капиталистического хозяйства и доказывает, что мы были несправедливы к барону фон Штумму, как к представителю национальной политической экономии, назвав его в нашей первой статье сподвижником Шиппеля. Штумм, считая расходы на армию самыми производительными, думал, по крайней мере, о значении милитаризма для борьбы за рынки сбыта и для защиты «отечественной промышленности». Шиппель же, как выясняется, полностью игнорирует при этом специфическую функцию милитаризма в капиталистическом обществе, а видит в нем только остроумный способ ежегодного истребления определенного количества общественного труда; с экономической точки зрения милитаризм представляется Шиппелю тем же самым, что, например, шестнадцать собачек герцогини д’Узе в Париже, «облегчающих» капиталистическое хозяйство от целого апартамента, нескольких слуг и целого собачьего гардероба.

Жаль, что в калейдоскопической смене своих политико-экономических симпатий товарищ Шиппель всякий раз столь основательно порывает со своими вчерашними склонностями, что у него не остается о них ни малейшего воспоминания. Иначе как бывший родбертузианец он должен был бы вспомнить о классических страницах четвертого «Социального письма» фон Кирхману, где его бывший учитель опровергает его нынешнюю теорию кризисов от роскоши. Но эта теория гораздо старше Родбертуса.

Если мысль об экономическом облегчении специально посредством милитаризма может привлечь своей новизной — по крайней мере в рядах соцйал-демократии, то общая теория о спасительной для капиталистического общества функции расточительности столь же стара, как и сахма буржуазная вульгарная экономия.

Хотя вульгарная экономия на пути заблуждений своего развития породила целый ряд теорий кризисов, но та, которую присвоил себе сейчас наш Шиппель, относится к наиболее вульгарным; что касается понимания внутреннего механизма капиталистического хозяйства, то она стоит даже ниже теории отвратительнейшего скомороха вульгарной экономии Ж.Б. Сэя, согласно которой перепроизводство является, в сущности, недопроизводством.

Что представляет собой самая общая предпосылка теории Шиппеля? Кризисы возникают в результате того, что в сравнении с массою производимых товаров потребляется слишком мало; следовательно, кризисы можно ликвидировать путем увеличения потребления внутри общества. Итак, согласно теории Шиппеля, капиталистические кризисы возникают не из внутренней тенденции производства выходить за пределы рынка сбыта и не из анархии производства, а из абсолютной диспропорции между производством и потреблением. Масса товаров капиталистического общества представляется здесь, так сказать, в виде горы риса определенной величины, сквозь которую общество должно прогрызться. Чем больше потребление, тем меньше отягощающий непереваренный остаток на экономической совести общества и тем значительнее «облегчение». Такова абсолютная теория кризисов Шиппеля, которая имеет точно такое же отношение к теории кризисов Маркса, как мальтузианская теория народонаселения к марксистскому закону относительного перенаселения.

Однако согласно этой остроумной теории обществу вовсе не безразлично, кто потребляет. Если потребление служит лишь для того, чтобы одновременно снова привести производство в движение, тогда рисовая гора вновь увеличивается, а «общество» ничего не выигрывает, и кризисная лихорадка по-прежнему потрясает его. Общество действительно с облегчением вздохнет, а кризисы прекратятся лишь в том случае, если товары будут поглощаться навсегда, если они будут потребляться людьми, которые, в свою очередь, ничего больше не производят.

Предприниматель Хинц не знает, куда ему деваться с произведенными им (то есть его рабочими) товарами. К счастью, предприниматель Кунц предается безумной роскоши и скупает у стесненного в делах товарища по классу тяготящие его товары. Но у самого Кунца также имеются товары, «обременяющие» его; к счастью, вышеупомянутый Хинц также расходует очень много на «роскошь и причуды» и, в свою очередь, представляет для озабоченного Кунца страстно жаждущего покупателя. Теперь, после благополучно заключенной сделки, оба наши предпринимателя растерянно смотрят друг на друга и готовы воскликнуть: кто из нас обоих сошел с ума: ты или я? На самом деле — оба. Ведь чего они достигли посредством операции, осуществить которую им рекомендовал Шиппель? Правда, они честно помогли друг другу окончательно уничтожить определенное количество товаров. Но, увы! Ведь целью предпринимательства является не уничтожение материальных благ, а реализация прибавочной стоимости в чистом золоте. И в этом отношении вышеприведенная остроумная сделка свелась бы к тому же, как если бы каждый из обоих предпринимателей сам полностью поглотил, потребил бы излишек своей прибавочной стоимости. Таково предлагаемое Шиппелем средство ослабления кризисов. Вестфальские угольные бароны страдают от перепроизводства угля? Остолопы! Пусть они сильнее отапливают свои дворцы — и угольный рынок будет «облегчен». Владельцы мраморных карьеров в Карраре жалуются на затор в торговле? Пусть они возведут для своих лошадей мраморные конюшни, и «кризисная лихорадка» в мраморном деле сейчас же исчезнет. А если надвинется грозная туча всеобщего торгового кризиса, то Шиппель обратится к капиталистическому миру с призывом: побольше устриц и шампанского, побольше ливрейных лакеев и танцовщиц, и вы будете спасены! Мы боимся лишь, как бы старые прожженные дельцы не ответили ему: сударь, вы считаете нас глупее, чем мы есть на самом деле!

Но эта остроумная экономическая теория ведет еще к другим интересным социальным и политическим выводам. А именно: если только непроизводительное потребление, то есть потребление государства и буржуазных классов, представляет экономическое облегчение и средство для ослабления кризисов, то в интересах общества и спокойного течения производственного цикла нужно, чтобы непроизводительное потребление было возможно более широким, а производительное — возможно более ограниченным; чтобы присваиваемая капиталистами и государством часть общественного богатства была по возможности большей, а остающаяся для рабочего народа — по возможности меньшей; чтобы прибыли и налоги были по возможности более высокими, а заработная плата — по возможности более низкой. Выводы из шиппелевской теории «облегчения» таковы: рабочие представляют для общества экономическое «бремя», а собачки герцогини д’Узе — экономический якорь спасения.

Мы уже говорили, что эта теория является самой пошлой из теорий даже вульгарной экономии. Что же является мерилом вульгарно-экономической пошлости? Сущность вульгарной экономии состоит в том, что она рассматривает процессы, происходящие в капиталистическом хозяйстве, не в их глубокой взаимосвязи и не по их внутреннему существу, а в их поверхностной разобщенности вследствие законов конкуренции, не через подзорную трубу науки, а через очки отдельного заинтересованного лица буржуазного общества. Однако в зависимости от точки зрения данного заинтересованного лица изменяется и картина общества и может в более или менее искаженном виде отразиться в сознании экономиста. Чем ближе точка зрения к собственно производственному процессу, тем ближе познание истины. И, наоборот, чем больше удаляется исследователь от производства к рынку обмена, к области абсолютного господства конкуренции, тем больше искажается видимая с этой позиции картина общества.

Как мы уже показали, с точки зрения капиталистов, как класса, шиппелевская теория кризисов абсолютно несостоятельна. Она сводится к совету: класс капиталистов должен сам потреблять излишки своего производства. Но и отдельный капиталистический промышленник встретит подобный совет лишь пожимая плечами. Какой-нибудь Крупп или фон Хейль слишком умен, чтобы предаваться абсурдной мысли, будто его собственная роскошь и роскошь его товарищей по классу может как-либо предотвратить кризисы. Такая мысль может прийти в голову только капиталистическому купцу или, скорее, капиталистическому лавочнику, которому его непосредственные клиенты, «важные господа» с их роскошью, кажутся столпами всего хозяйства. Теория Шиппеля не является даже отражением мнения капиталистического предпринимателя, она есть прямое теоретическое выражение точки зрения капиталистического лавочника.

Мысль Шиппеля об экономическом «облегчении» общества посредством милитаризма, также как и рассуждения Эдуарда Бернштейна в свое время, еще раз подтверждает, что ревизионизм подобно тому, как ой приводит в политике к буржуазной точке зрения, так и в своих экономических предпосылках принадлежит к буржуазной вульгарной экономии.

Однако Шиппель оспаривает наши политические выводы из его теории «облегчения». Он ведь говорил якобы лишь об облегчении общества, а не рабочего класса; он якобы во избежание недоразумений категорически заверял, что «это не делает для него милитаризм более приятным, а тем более неприятным». Итак, можно было бы подумать, что Шиппель считает милитаризм экономически пагубным с точки зрения рабочего класса.

Для чего же он в таком случае ссылался на экономическое облегчение? Какие же выводы он делает из этого для образа действий рабочего класса по отношению к милитаризму? Послушаем его: «Конечно, это (экономическое облегчение) не делает для меня милитаризм более приятным, а тем более неприятным. Но я также не могу только лишь с этой точки зрения согласиться с мелкобуржуазно-либеральными воплями о хозяйственном разорении вследствие непроизводительных военных расходов».

Итак, Шиппель считает мелкобуржуазию, неправильным взгляд об экономически губительном влиянии милитаризма. Для него, следовательно, милитаризм не означает разорения, он считает неприемлемым «присоединиться к мелкобуржуазно-либеральным воплям» против милитаризма, борьба против милитаризма для него превратна; более того, вся его статья направлена именно на то, чтобы доказать рабочему классу необходимость милитаризма. Но какой же смысл имеет в таком случае его высказывание о том, что милитаризм является для него поэтому не более приятным, а тем более неприятным? Это лишь чисто психологическое заверение нужно для того, чтобы показать, что Шиппель защищает милитаризм не с наслаждением, а с отвращением, что он сам не испытывает радости от своей оппортунистической политики, что его сердце лучше, чем его голова.

Уже из-за одного этого факта я не могла бы последовать приглашению Шиппеля состязаться с ним в скачках на приз «за революционнейшие пролетарские убеждения». Лояльность запрещает мне состязаться с кем бы то ни было, кто вступает на беговую дорожку в столь невыгодном положении — спиной к старту.