Перевести страницу

Статьи

Роза Люксембург "Немецкая наука" на стороне рабочих III

«Немецкая наука» политической экономии с давних пор служила дополнением к полиции. В то время как первая должна была выступать против социал-демократии с дубинкой, вторая — с «духовным оружием».

Она это и делала: сперва одурачиванием общественного мнения и производством толстотомной профессорской мудрости, которая проповедовала гармонию интересов и извращение классовой борьбы. Затем, когда эти теории были вдребезги разбиты Марксом,— посредством «опровержений» и даже больше — клеветой на Маркса и его учеников. Позднее она состряпала буржуазно-социалистическую микстуру: катедер-социализм. Наконец, когда профессорская микстура была предоставлена ее изобретателям для собственного употребления, а учение Маркса стало в руках социал-демократии грозной силой, она начала оказывать прямую поддержку полиции, закону против социалистов.

Но когда этот закон пал и социал-демократия одним движением плеч стряхнула с себя одновременно и полицию и «немецкую науку», Путкамера вместе с Шеффле и Шмоллером, «немецкая наука» уползла в свои кабинеты, на свои кафедры и довольствовалась с этих пор тем, что за твердое жалованье готовила буржуазную молодежь к прусско-германской государственной службе. И в течение десятилетия рабочее движение мало слышало о «немецкой науке».

Класс буржуазии окончательно оставил надежду справиться с социал-демократией, он разуверился в обоих своих холопах — в полицейском кулаке, но еще больше — в профессорской голове.

Однако в конце 90-х годов наступает период экономического подъема и как следствие его — эра мировой политики. Перед буржуазией открываются новые горизонты. Ряд лет процветания, перспективы нового золотого дождя прибылей в связи с вооружениями и завоеваниями мировой политики,— все это заставило сильнее биться сердце приунывшего было буржуазного мира.

Но для мировой политики, для «национальной» политики ему необходимо содействие народных масс. С другой стороны, в перспективах промышленного подъема буржуазия надеется обрести новую приманку для рабочего класса. С новым приливом бодрости она еще раз хочет попытаться завоевать рабочий люд. И снова раздается команда: ученые, за работу! Засохшие в своих кабинетах профессорские мумии выползают одна за другой на дневной свет, спешат на народные собрания и послушно поют пролетариату — Самсону искусительную песнь Далилы о буржуазной мировой политике.

Но впереди всех приплясывает мелкими шажками с топкой миной юношески свежий, полный надежд, с головы до пят модный г-н экстраординарный профессор Вернер Зомбарт. Он владеет «правильным», «реалистическим», «историческим» методом, посредством которого он будет творить чудеса с упрямым пролетариатом, а также талисманом, делающим его общепризнанным профессором в области «мировой политики»,— «способностью изменения». Г-н Вернер Зомбарт приобрел эту столь высоко ценимую им способность путем систематических упражнений. Сперва он был усердным учеником Маркса, и старый Энгельс, так мало избалованный немецкой профессурой, даже подарил ему в похвалу несколько ободряющих слов. «Значит,— заканчивает г-н Зомбарт свой некролог Энгельсу,— он был хорошим человеком».

В то время профессор Зомбарт предоставлял «политическим карьеристам» заниматься опровреженпем учения Маркса. Но эра мировой политики сломала не один нежный бутон, в том числе и научную свободу от предрассудков бреславльского профессора. Франц Меринг, раскусивший своего профессора при первых же его шагах и уже тогда давший ему отповедь, оказался прав и на этот раз. Г-н Зомбарт ринулся вместе со своими коллегами в водоворот политических «стремлений» и закончил тем, с чего другие профессора начинают: борьбой против марксизма.

Это превращение произошло столь же быстро, сколь основательно. Раньше г-н Зомбарт доказывал, к ужасу своих либеральных коллег, что Германия развивается не из импортирующего государства в экспортирующее, а наоборот, чем он, между прочим, давал протекционистам желанную аргументацию. Сейчас он сражается плечом к плечу со своими коллегами за великий германский флот, который был изобретен «для охраны немецкого экспорта».

Раньше он клялся в самых теплых симпатиях к «социальному движению» рабочего класса против реакции и эксплуатации, ныне он защищает рука об руку с господами Венкштерном и Леви мировую политическую реакцию и эксплуатацию рабочих.

Раньше он хотел защищать культурные интересы Европы от азиатского варварства, ныне он защищает варварство международно-политического шовинизма от европейской и азиатской культуры.

Раньше он защищал учение Маркса от его старого врага — официальной «немецкой науки», ныне он выступает во имя этой «немецкой науки» против марксизма.

В своем «Социализме и социальном движении» г-н Зомбарт объясняет присоединение Лассаля к рабочему движению тем, что его «титаническое», «демоническое» честолюбие должно было во что бы то ни стало пробить себе дорогу «на ниву политики», «туда, куда неизбежно должны прийти в наше время все честолюбивые люди, если они не могут стать полководцами или артистами».

Что касается самого г-на Зомбарта, то, по нашему мнению, он мог бы с таким же успехом стать артистом, например, канатным плясуном, как и флотским адмиралом, если судить по его морскому энтузиазму. Но его честолюбие было, очевидно, еще более титаническим и демоническим, чем честолюбие Лассаля. Он предпочел перенести «на ниву политики» как искусство канатного плясуна, так и морской энтузиазм.

Он выступил на арену самоуверенно, надежно, во всеоружии всей суммы знаний и тонкостей века: у него имеются социальные гармонии Шульце-Делича, Шульце-Геверница и прочих вульгарных шульцев, исторический метод Рошера, английская ограниченность супругов Вебб, широкие жесты Лассаля, высокомерие Юлиана Шмидта, мешок с цитатами на всех наречиях, из всех поэтов и времен, стиль, сложенный из прапрадедовских архаизмов, профессорской велеречивости, сильный язык Ульриха фон Гуттена и вещие пошлости собственного изготовления, наконец, как безошибочные средства психологического воздействия — клевета и лесть.

Лассаль, тот самый Лассаль, величественным жестам которого карликовый профессор подражает своими ручонками, представляется ему гигантским карьеристом, цеплявшимся за рабочий класс потому, что буржуазные партии отвергли его.

Либкнехт для него — «гип-гип-ура-дух».

Бебеля — Бебеля Ганноверского партийного съезда, провозгласившего лозунг: от экспроприации мы не откажемся! — он сперва рисует в своих бреславльских лекциях, в слишком уж прозрачном обращении по его адресу, типом «политических младенцев, верящих в предстоящий конец буржуазного мира», которые ежеминутно бегут от него, чтобы однажды из-за угла посмотреть, не приближается ли уже новое царство с молочными реками и кисельными берегами, типом «отмирающего поколения социальных чудаков», у которых «мысль о предстоящем близком укладе хозяйственной жизни без капиталистических предпринимателей» доказывает, что у них в головах не все дома, и которые не перестают пророчить на одни определенный день «конец света».

Но, сочтя возможным использовать речь того же Бебеля о профессиональных союзах и политике для своего «реалистического метода», он осыпает его в приложении к своим лекциям уже в последний момент, во время их печатания, следующим букетом похвал:

Он принадлежит к тем «великим вождям, которые обязаны своим авторитетом отнюдь не только силе своей логики, но еще в большей мере душевной тонкости, позволяющей им улавливать... самые сокровенные движения народной души», которые «изменяют свои взгляды параллельно с тем, как меняются стремления масс» (даже классовую борьбу пролетариата г-н профессор не может представить себе иначе, как гигантский массовый карьеризм!), в «способности меняться» которых сказывается их народность в наилучшем смысле этого слова; он, Бебель, «в любой момент тонким чутьем распознавал» «чаяния и мысли» масс, он является «диагональю между различными течениями и направлениями в социал-демократии» и т. д. Изобразив, таким образом, Бебеля политическим флюгером, он вдобавок буквально подавляет его еще ливнем личной лести: «мистическое поклонение», «безграничное доверие» масс, «горячее сердце», «благороднейший характер», «личное обаяние», «свежесть и живость», «огненный дух», «честность», полное сходство со старым Энгельсом в «способности превращаться» и одновременно полное сходство... со старым Бисмарком в способности воплощать надежды и стремления масс! Г-н Зомбарт забыл лишь, что со своим огромным потоком лести ой рискует именно у Бебеля встретить совершенно неожиданный прием, ибо никто иной как Бебель установил основное правило: когда меня хвалят противники, я должен тотчас же спросить себя, не сделал ли я какой-нибудь глупости.

После вождей очередь доходит и до маленьких людей, которых тоже попеременно то бранят, то ласкают. Сперва идут «такие люди, как фон Эльм, Легиен, Зегитц, Милларг, Тимм, Деблин, Перш и др.», «новое поколение офицеров наших профессиональных союзов», к которым примыкает соответствующая рать унтер-офпцеров, проникнутых «одинаковыми с ними стремлениями» (О, это «стремление»! Повсюду «стремление», господин профессор!).

«Эти люди» представляют собой «новый тип» «профессиональных деятелей по призванию», у которых «вполне созрели» «свойственные им способности и знания»; в них шевелится «новый дух», «собственная душа», эти «дельные люди» создают «новую уверенность» и т. д. и т. п.

По-иному, однако, чем к этим «офицерам», которых г-н Зомбарт превратил в свой идеал профессиональных деятелей, он относится к нашим политическим агитаторам из рабочей среды. О них г-н профессор ничего знать не хочет: «От поверхностных, безмозглых болтунов», которые и сейчас еще зачастую задают тон в печати, на народных собраниях и в союзах, от тех пустомель, которые на то только и годны, чтобы, подобно попугаям, повторять несколько вызубренных не понятых ими фраз из партийной литературы или по-бычьи реветь в толпу, которые испорчены для всякой иной работы, кроме «партийной агитации»,— от этих «карикатур политических агитаторов» господин профессор Зомбарт хочет избавить немецкий рабочий класс.

В «Социализме и соцпалыюм движении» (стр. 99) г-н Зомбарт горько жалуется на упадок хороших нравов и тонких манер в нашей классовой борьбе. «Как отталкивающа, как оскорбительна, как груба бывает очень часто даже с впешней стороны манера выражать свои мнения! И разве это нужно?»

При чтении этих слов мы почувствовали, что они сказаны были от чистого сердца. Нас давно уже огорчала грубость тона и речи в нашей партии, и мы от души обрадовались, что наконец кто-то обратился к партии с серьезным предостережением. Сам профессор Зомбарт лучше всего показывает, как можно опровергать своих противников в самой деликатной, салонной форме. Поэтому, чтобы не впасть самим, чего доброго, в грубый, отталкивающий и оскорбительный тон, безопасности ради, мы хотим точно придерживаться стиля г-на профессора.

Итак, г-н экстраординарный профессор, вы хотите избавить рабочий класс от «карикатур на политических агитаторов»? Кого же, собственно, вы имеете в виду? Разве пустомели те бесчисленные социал-демократические агитаторы, которые во времена закона о социалистах провели тысячу лет за тюремными стенами? Эх вы, беллетрист от политической экономии, всю свою жизнь благополучно проведший в академических и буржуазных салонах!

Или, может быть, наши скромные редакторы мелких провинциальных газет и наши ораторы на собраниях, с несказанными усилиями выбившиеся из своего пролетарского бытия, в упорной борьбе добывавшие каждую крупицу образования и собственным трудом выдвинувшиеся в апостолы великого освободительного учения,— это и есть те «поверхностные и безмозглые болтуны», о которых вы говорите? Эх вы, поверхностный болтун, которому смолоду вдалбливали в голову устарелые банальные понятия и аксиомы немецкой национальной экономии, чтобы, если поможет бог и мировая политика, сделать из вас порядочного профессора!

Или, может быть, наши бесчисленные и безымянные агитаторы, которые, ставя ежеминутно на карту существование свое и своих семей, не щадят труда и усилий, чтобы вновь и вновь будить массу на собраниях и в союзах, и сотни тысяч раз повторяют ей старое и вечно новое слово социалистического евангелия,— это и есть те «карикатуры политических агитаторов», которые «твердят, как попугаи», фразы из партийной литературы или «по-бычьи ревут в толпу»? Эх вы, потешная карикатура на Лассаля, подобно попугаю твердящий старую песенку Брентано; вы хоть и не ревете, но, рассчитывая на наивность и добродушие толпы, улещаете ее, нашептываете, льстите и инсинуируете ей устаревшие теории о пагубности социал-демократии!

Разделавшись с рабочими в лице их крупных и мелких вождей где хулой, где похвалой, г-н профессор заверяет на прощание свою аудиторию, что у рабочего класса нет оснований падать духом, так как и «немецкая наука» стоит за ним и поддерживает его стремления.

Так вот, г-н профессор Зомбарт, желающий «цивилизовать» социал-демократию, да будет вам ведомо, что «немецкая наука», которая рвала и метала против Маркса и Энгельса, поддержала закон о социалистах, направленный против социал-демократии, затем пыталась заманить рабочий класс на сторону морского милитаризма и мировой политики и на этом зарабатывала ордена и, наконец, пытается при помощи грубой демагогии оторвать организованный пролетариат от социал-демократии, эта «немецкая наука» стоит не за немецким рабочим классом, она стоит за немецкими морскими батальонами, которые высаживаются в данный момент в Китае, чтобы выполнить цивилизаторскую миссию гуннов. И если стоит она «за» рабочим классом, то не более как в том смысле, что немецкий рабочий класс сегодня, как и всегда прежде, поворачивается спиной с должным презрением к этой орденоносной и услужливой, чванной и изменчивой «немецкой науке».